В нас рождались патриоты

1-1

Когда началась Великая Отечественная война, нам, кондровским мальчишкам, было по 12-15 лет. Мы не знали тогда ни телевизоров, ни компьютеров, ни телефонов. Проводное радио и то не во всех домах было. Но мы знали о смелом французском мальчике Гавроше и о Павлике Морозове. Были мы в своих мечтах чапаевыми, чкаловыми…
На территорию района гитлеровские войска вошли в нескольких местах 8-9 октября 1941 года, а 10 были в Кондрове.
Наша семья жила на улице Кирова. Здесь я впервые и увидел немецких солдат. Они катили на мотоциклах и велосипедах. Останавливаясь у приглянувшихся домов, врывались в них, хватали все, что попадало под руку…
Впереди было три с лишним месяца жизни при фашистском порядке. Пацаны, столкнувшись с фашистской оккупационной силой, не признали ее. Конечно, страх какой-то нас охватывал.
«Не гнись под немцем, внук!»
Вспоминаю один из эпизодов жизни в оккупации. В ноябре по улице Кирова все гуще и гуще двигались грузовики, преодолевая снежные заносы. Отощавшие немецкие битюги тащили огромные телеги, на которых лежали, сидели раненые солдаты. Взрослые старались на улицу не выходить: мерзнувшие фрицы-гансы тут же ловили зазевавшегося, раздевали-разували. Ну а нас, уличных ребят, разве можно было удержать? Мы все видели и многое уже понимали.
— Лупцуют наши немчуру, — заключил мой двоюродный брат Толя Крюков. — Машин не хватает, на лошадях своих битых вывозят. Погоди, еще наваляют им наши…
Почти во всех домах на нашей улице стояли немецкие солдаты. У нас в большой комнате жил какой-то офицер. У него был даже адъютант. Мы (а это мама, сестра Антонина, брат Виталий и я) ютились в малой половине дома, на кухоньке, на печи и за печкой.
Как-то мама перехватила меня:
— Ты сходи, да осторожно только, к тете Нюше. Бабы слух принесли, что дедушку немцы чуть не повесили.
Тетя Нюша — жена моего родного дяди Михаила Сидоренкова, а дедушка Петр — отец дяди Миши и моего папы. Жили они в деревне Толкачево (ныне улица Стефанова-2).
— Расспроси все, может, помочь как надо, — напутствовала меня мама. — Ну, беги, да оглядывайся по сторонам, а то фрицы разденут.
Идти одному было неуютно как-то, позвал с собой Петьку Данилина. Тот не отказался. Задами пробрались и прибежали к тете Нюше без приключений. На счастье, немцев у них не было. Дедушка лежал на широкой лавке и стонал. Он был на один глаз кривой. Ростом невысокий, борода, усы, телом крепкий.
— За партизана приняли тятю, — рассказала тетя Нюша. — Его избили и тащат в сарай. Повесили бы, да я заорала на всю деревню: «Отец это мой, фатер, фатер». Ухватилась за него обеими руками, держусь. Они, заразы, гогочут. Попинали деда еще раз и ушли из сарая.
Рассказала тетя Нюша, что гоняют деревенских куда-то к Зимницам. Ближе к шоссейке насыпают снежные брустверы и водой поливают. От Нового Уткина по направлению к Толкачеву они тянутся.
— Обороняться будут, когда наши их погонят, — высказал я свое предположение.
Дедушку расспросил: что, как? Может, к знахарке, бабке Марье сходить? Сказал, что мамка беспокоится, выживешь ли от побоев
— Выживу, и все мы выживем, а они подохнут…
Дедушка мой, Петр Михайлович, был умным и прозорливым человеком, хотя и грамоте не обучался.
— Ты, Шурик, под немца не гнись и всем говори эти мои слова. А что побежит Гитлер, истинно говорю. Будет драпать еще быстрее, чем Наполеон французский. Снега ныне глубокие, морозы крепкие, люди русские уже озлились до крайности.
Чуть не допрыгались
Ребята, что жили на улице Кирова, учились в Троицкой средней школе. И мы гордились, что учился в ней летчик Иван Лакеев – Герой Советского Союза. Вблизи школы было футбольное поле. Еще стояли ворота – напоминание о недавних футбольных баталиях. Однажды Петя Данилин шепнул мне на ухо: «Фрицы на стадионе две пушки поставили». Я пошел к Толику Крюкову. Наши дома стояли через дорогу, друг против друга. У них на постое были немцы, которые занимались перевозками на конных телегах. Толя толок овес в ступе (на кашу). Зову его посмотреть на пушки. Тетя Поля забурчала на сына, да разве нас можно было остановить?
— Опять что задумали? Ну, допрыгаетесь вы, дьяволята!
Березовая роща, тянувшаяся от школы до деревни Толкачево (красоты неописуемой), была завалена снегом. В декабре 1941 года снега были обильные. Мы сидели в сугробе по плечи.
— Просто так пушки не налаживают, — размышлял мой брательник, наблюдая за копошившимися возле орудий немцами. — Выходит, Москву-то немчура не взяла, брешут…
— И брустверы снежные водой заливают, — добавил я. — Тетя Нюша рассказывала.
— Ага, зачем же им это, если Москву-то захватили? — высказался Петя Данилин…
Дни морозные, унылые, голодные. Еда из толченого в деревянной ступе овса (как его заготовили особый эпизод) уже поперек горла стояла. Я сидел за печкой, дремал. Втиснулся Толя.
— Фрицы тянут почти по усадьбам какой-то черный провод. Посмотрим?
Я согласился. Петьку Данилина звать не стали. По сугробам пробирались к сараю. В нем корову держали, сено хранили на зиму, дрова. Северная его стена граничила с огородом. У нее стояла длинная лестница, мы по ней забирались на крышу, ставили скворечник.
— Давай, — подтолкнул меня Толя, — залезай.
Устроились на заснеженной крыше. Мы хорошо видели, как солдаты тянули большущую катушку с черным кабелем. Он спадал с нее в снег и едва был заметен на белом фоне. Толик сказал, что фрицы тянут провод на водокачку от тех пушек, что стоят на футбольном поле у школы.
Водокачка стояла на небольшой возвышенности с южной стороны деревни Толкачево, недалеко от опушки березовой рощи, которая тянулась от школы до деревни.
— На водокачке наблюдателя фрицы посадят, для пушек. Будет передавать, что видит, чтобы стреляли точнее, — сделал вывод Толя.
Пацан он был сообразительный и рисковый. Мы ему смешную кличку дали – Бичужка, но что это слово обозначало, никто из ребят объяснить не мог.
Толик стал говорить, как можно этот провод рубануть, и тогда немец ничего передавать на пушки не сможет. Подползем, снег же глубокий, и нас не видно будет. У него была малая саперная лопата: спер ее с телеги у немца во дворе своего дома…
Стало смеркаться, и мы поползли к проводу. Снег нас не укрывал, и мы черными движущимися пятнами выделялись на белом пространстве… Доползли. Толя трогает провод.
— Это кабель, — шепчет.
Лежим. Прислушиваемся. Тихо. Замечали мы, что уже дня три не слышно было даже артиллерийской канонады. Только автомашины по Кировской улице чаще двигались. В кузовах раненые солдаты. Прогнали две колонны пленных красноармейцев. Они были без шинелей, в гимнастерках, головы покрыты какими-то тряпками. Через крыши домов, чтобы не видели конвоиры, кидали мы пленным картошку. Мамка с десяток берегла, отдала, мы с братом Виталием перекидали в толпу. На наших глазах немцы троих застрелили. За картошку…
Толик, лежа на боку, размахнулся и рубанул лопаткой по кабелю. И в этот момент раздалась очередь из автомата. Стрелял фриц со двора Данилиных. Хотя и смеркалось, но мы с Толей представляли собой четкие мишени на белом снежном насте. Сердце мое ушло в пятки. Вроде как в ушах зазвенело. Толя шепчет:
— Слыхал, пули свистанули?
А я вспомнил тетю Полю: «Допрыгаетесь вы, дьяволята!»
Не раз переживали мы с Анатолием этот эпизод, но так и не могли дать ответ на вопросы: почему немецкий солдат не подстрелил нас, почему не поднял сигнал тревоги? Нас же можно было просто поймать. Возможно, вспомнил, что сам был шкодливым пацаном…
Мы лежали рядом с кабелем, пока совсем не стемнело.
— Была не была, — шипит Толька. — Уползаем домой, пока совсем не окоченели.
Ползли медленно, прислушивались.
Вот усадьба Коротковых, отсюда рукой подать огород Гришиных. Ползком — до нашего огорода. Немцев во дворе не видно. Офицер, что жил у нас, съехал, но другие постояльцы не появлялись. Часового у дома не было. Нам повезло. Мамка моя ахнула. Меня за ухо и веревкой по… Тольке велела у нас ночевать. В их погреб лошадь немецкая провалилась. Творило проломилось, ну и весь зад лошадиный… Поломалась, одним словом, коняга.
— Вот дурни немецкие, — бурчала мама, такого битюга на творило в погребе поставили. Орали: «Партизаны, партизаны»… Ага, из леса пришли, чтобы коня угробить. Ну, дураки…
А мы с Толькой знали тайну. Битюга-то ставили на погреб и раньше. Творило держалось на двух петлях, мы с одной гвозди выдернули, а фрицы этого понять не могли.
Толя заартачился, хныкает: «Теть Дунь, пойду я, как мамка там с Витькой (младший его брат).
— Сиди, говорю, — прикрикнула мать. — Польку из дома не выпускают (это его мать). Наверное, партизан ждут.
Ту памятную зиму 1941-1942 годов забыть невозможно. Наверное, мы, пацаны 13-15 лет, еще не понимали всей происходящей трагедии. Но мы верили деду Петру Михайловичу, моей маме, теткам, что погонят наши немца!
Александр СИДОРЕНКОВ.